Олег Вещий (arctus) wrote,
Олег Вещий
arctus

Как зэков на войну брали


«Я — прокурор города Рыбинска. Я уполномочен вам заявить: как только вы вышли за пределы лагеря, вы являетесь несудимыми. Судимость с вас снимается, документы о судимости уничтожаются.» … Красноармейские книжки заполняли с наших слов.

Рассказ из первых рук от человека, добровольно вызвавшегося на фронт из заключения. Записан его сыном.
***
Рассказ моего отца


Накануне 66-й годовщины Великой Победы считаю нужным сказать, что грязная ложь, которую льют на неё зарубежные фашисты и отечественные власовцы, никогда не уничтожит память нашего народа.
У меня в руках — красноармейская книжка моего отца. При обмене воинских документов он попросил оставить ее на память. Это, конечно, вторая книжка, выданная в 1945 году, но туда перешла запись из первой: «Галунов Иван Кузьмич 1921 года рождения, призван 15 сентября 1942 г. Рыбинским ГВК».
Я записал его рассказ о том, как это было
.

14 сентября 1942 года. Дмитрлаг в г. Рыбинске. Заключенные строят водохранилище. Утром, как обычно, — развоз на работы. Зашагали бригады в промзону. Собаки лают, натягивают поводки. Конвой читает свою «молитву»: «шаг вправо, шаг влево — попытка к бегству, конвой стреляет без предупреждения».

Пришли на свой объект. Приступили к работе. Работали не более часа. Но прибежал посыльный — срочно возвращаться в лагерь. Зачем? Мы ведь только что из лагеря? Что за два часа могло там произойти из ряда вон выходящее?
Во время войны даже начальник лагеря не мог остановить работу. Он мог в случае какого-либо ЧП (например, побега) поднять весь лагерь и держать на морозе или под проливным дождем. Но днем работы никогда не прекращались. В войну отменили выходные дни. Работали 7 дней в неделю. Исключение составляли заключенные-евреи. Они не работали по субботам. До войны у них было 2 выходных дня. А в войну только один — суббота. Кричим конвою: «Что случилось? Зачем в лагерь? »
Конвой не знает, сами нервничают, торопят. Собаки не лают, скулят. Это вечером они обычно рвались с поводков, подгоняли нас, потому что привыкли вовремя возвращаться к своей миске. Идём в строю, переговариваемся, конвой не пресекает. Они, видно, сами напуганы.
Что же ожидает в лагере? Только нашу бригаду возвращают, или других тоже? Подходим к лагерю. И видим, как в гору, где на территории бывшего монастыря располагался лагерь, со всех сторон тянутся колонны «зэков». Всех сняли с работы?! Что случилось? Немцы Москву взяли? Умер Сталин?

Пришли в лагерь, построились на лагерном плацу. Такого построения никогда не было. Обычно так называемые «придурки», то есть те, кто не работал на общих работах (кухня и др.), в строй не становились. А сейчас все стоят. Даже евреи встали отдельным строем.
И не было никогда такого, чтобы одновременно перед строем было все лагерное начальство. Начальник лагеря вообще перед нами появлялся редко. Если только не выполнялся план строительства, то выкрикивал перед строем угрозы, типа: «Я вас на Колыму отправлю! Там вас расстреляют». Перед войной на Колыме расстреливали без суда. Мы об этом знали. Правда, тех организаторов расстрелов тоже расстреляли, и об этом мы тоже узнали. Лагерная почта всегда работала лучше государственной…
Дальше смотрим.
Начальник со всей своей свитой отошёл достаточно далеко. Перед строем осталось пять офицеров. Офицеры не лагерные, незнакомые. Своих всех мы знаем в лицо. Знаки отличия другие. Но главное — у них на ремнях пистолетные кобуры, и видно, что не пустые. А лагерные офицеры оружия не носили — по крайней мере, в открытую. Гости разошлись вдоль строя.
И Я услышал слова, которые помню до сих пор. Когда они говорили, выделяли каждое слово.

— Мы — офицеры Рыбинского городского военкомата. Ваши братья на фронте истекают кровью. Они ждут вашей помощи. Кто хочет воевать за Родину? Выйти из строя! Добровольцы! Шаг вперёд!

Стали выходить по одному. Меня как кипятком ошпарило. Четверо моих братьев там, а я, самый младший, — здесь?! И тоже вышел. Сзади кричат: «Куда вы, дураки?! Здесь пайку дают, а там пулю получите! » В то время в лагере было немало таких «зэков», кто не скрывал, что в заключении они спасались от фронта.

Нас построили в отдельную колонну. Открылись центральные ворота лагеря (монастыря). За весь срок я ни разу не видел эти ворота открытыми. В монастыре были другие входы. А тут центральные ворота — широкие, красивые — распахнулись перед нами.
— За ворота, шагом марш!
Никто не сдвинулся с места.
— Что, команду не слышали? Команда была: «Шагом марш!»
Тут все закричали: «Нам в бараки надо! »
— Зачем?
— Вещи забрать.
— Вам ничего не нужно. Все необходимое вам выдадут в Армии. Слушай мою команду! Смирно! Шагом марш!

И зашагали мы вперёд. Куда? Не знаем. Сколько нас было? По моей оценке, 220–230 человек. Больше 250 человек не было. Но и меньше 200 не было. Получается больше половины батальона. А если по-фронтовому, то батальон. На передовой полных батальонов никогда не было.

Один офицер идёт впереди, ведёт строй. Четверо идут вдоль строя, с одной стороны. Пистолеты в кобурах, собак нет. Это же не конвой. Что тогда в наших душах творилось, тебе, сынок, не понять. Что, мы на свободе? Кто разрешил? И офицеры, видимо, были в большом напряжении, не знали, как мы себя поведем. Разбежимся? Их разоружим?
Один офицер достал пачку папирос и закурил. Ты видел когда-нибудь такое, чтобы в строю курили? И я не видел. Ни в лагере, ни в армии.
Конечно, сразу голос из строя: «Гражданин начальник, угостите папироской! »
Отвечает: «Я не гражданин начальник, а товарищ капитан. Вы не в лагере. Привыкайте к армии, как положено обращаться к старшему по званию. Вообще-то курить в строю не положено. Но я первый нарушил. И вам на первый раз прощаю». Скомандовал: «Папиросы в строй! » Все офицеры передали свои пачки в строй. Идем, курим, передаем друг другу. Я не курю. Мне дают, я дальше передаю. Вот это жизнь!!!

Шли часа полтора, километров семь-восемь. Пришли. Железнодорожная ветка. Стоят бараки — такие же, как в лагере. Только нет вышек и колючей проволоки. Бараки недавно построенные, пахнут свежей древесиной. Дымят полевые кухни. Обед. Обедать нам рано, но мы всегда голодные. Хлеба выдали такую же пайку, как в лагере. И хлеб такой же плохой. В войну нигде хорошего хлеба не было. На фронте доводилось обедать с офицерами. И у них хлеб был ненамного лучше. Хороший хлеб можно было только где-то достать — купить. А вот каша!!! На настоящем масле. В лагере масла в каше не бывало. Продукты разворовывались. И лагерное начальство тогда этими продуктами не брезговало. А здесь каша настоящая. И накладывали миску до краев. За добавкой можно было подходить сколько угодно, и каждый раз — миска до краев. Мне до сих пор кажется, что вкуснее этой каши я ничего не ел. Настолько врезалось в память.

Вместе с хлебом выдали пайку махорки. Сразу вопрос:
— Товарищ капитан, пока шли, папиросы курили, а теперь махорку выдаете?
— Папиросы будете курить в Берлине. Курить в строго отведенных местах. Располагайтесь в казармах.

(Ого, это не бараки уже, а казармы!) Зашли. Такие же двухъярусные нары, такие же постели без белья, как в лагере. Но постели чистые и набиты сухой соломой. В лагере всегда набивали гнилой, и постели вшами просто кишели. Какой бы усталый ни пришел с работы, пока не убьешь определенное количество этих тварей — не уснешь. Кто-то упал на постель со словами: «Ребята, посплю ночь на сухой соломе — и умирать не страшно! »

Расположились. Через короткое время команда: «Выходи строиться! ». Построили в шеренги. Перед строем человек, одетый в полувоенную одежду. Но явно не военный. Нет знаков отличия. Без оружия. Пожилой, в очках. Представляется:
«Я — прокурор города Рыбинска. Я уполномочен вам заявить…» Для меня слово «уполномочен» было новым словом. Я прокрутил в голове: значит, он не сам это решил, а ему кто-то дал «мочь».

Я уполномочен вам заявить: как только вы вышли за пределы лагеря, вы являетесь несудимыми. Судимость с вас снимается, документы о судимости уничтожаются. Вы нигде, никогда не должны говорить о том, что были судимы. Потом он долго говорил, какие мы герои, какие патриоты, и несколько раз предупреждал, чтобы нигде не говорить о своей судимости: «Запомните: вы — не-су-ди-мы!! » В конце своей речи прокурор сказал: «Я вместе с вами буду находиться здесь, в том помещении (показал рукой). Спать не буду. Любой из вас в любое время может придти ко мне и сделать заявление, если против вас или ваших родных совершены незаконные действия. Я гарантирую: прокуратура разберется по каждому факту».

Я, конечно, к нему не ходил. Хоть я и не совершал никакого преступления, но сам себя оговорил, чтобы спасти товарища. Мне жаловаться не на что. А парень, который расположился рядом со мной, ходил. По лагерю я этого парня не знал. Познакомился здесь. Я его не спрашивал ничего. По лагерным законам лишние вопросы задавать не принято. Он сам сказал, что брат у него несправедливо сидит.
— Ну, и что прокурор?
— Я написал заявление, прокурор убрал в папку. Сказал, что если всё так, как я говорю, брата освободят.
Уснуть не могли долго. Что дальше будет? Где воевать? Какое оружие дадут? Из оружия-то вблизи мы видели только винтовки «вохры».

Подъём, завтрак той же кашей. Баня. Ну, какая баня? Барак, земляной пол, на которых котлы, вода кипит. Ребята быстро сообразили, нагрели камни, нагнали пару. Мыло выдали как в лагере, на один сустав пальца. Но воды горячей — сколько хочешь. В лагере давали только одну шайку. Шайка большая, деревянная, ведра на 2–3. Заменить воду было нельзя. Моешься постоянно в одной воде. К концу помывки она холодная. Выйдешь из бани и дрожишь от холода. А здесь — лей, сколько хочешь. И время не ограничивали. Команды на выход никто не давал. Последних сами выгоняли — надоело ждать. Вышли из бани — нашей одежды нет. Лежат тюки военной формы. Форма б/у, но чистая и штопка сделана явно женскими руками. Выбирай, что подходит. В лагере бросят на два размера больше или меньше — ходи, ищи обмен. А здесь никто не торопил: выбирай, примеряй. Нашлись щёголи, никак выбрать не могут — зеркала-то нет. Крутится: посмотрите, как у меня там. Смеемся: «Ты что, на свадьбу собрался? Здесь невест нет, одни женихи».

Далее медицинская комиссия. Осмотр всеми врачами. Вес, рост, объем груди, объем легких и так далее. Годен, годен, годен. Четвертых признали негодными.
— Ребята! Нас не берут!
— Как так? Мы же все вместе!
— Не волнуйтесь, они идут в госпиталь. Они догонят вас на фронте. Если после госпиталя будут признаны негодными, будут работать на оборону. В лагерь никого не возвратят.


Выдали красноармейские книжки. Ты когда, сынок, получил военный билет? В день присяги. А мы — в день призыва, потому что из заключенных надо было быстро сделать солдат, выбить лагерь из наших голов.

Красноармейские книжки заполняли с наших слов. Никаких других бумаг я не видел. Вопрос: гражданская специальность? А какая у меня в деревне специальность? Меня судили несовершеннолетним. Я вспомнил, что в колхозе уважаемым человеком был кладовщик. Я и ответил — кладовщик. Тот, кто записывал, видимо, был такой же «образованный», как я. Кладовщик же — это должность, а не специальность. Но так и записали.

Дальше. Принимают нас в комсомол. Если бы меня спросили: «Хочешь быть комсомольцем?» — я бы, скорее всего, в то время ответил: «Нет! »
Но задавали всем другой вопрос: «Будешь воевать?»
— А зачем я здесь?
— Ты настоящий комсомолец. Поздравляем!
Пожали руку, вручили комсомольский билет. Разве вчера утром, когда шел под конвоем, мог я себе представить такое?

Все эти дела заняли целый день. Конечно, обед еще был. К вечеру выдали сухой паек на трое суток. Подошел состав. Вагонов еще было немного. Часть вагонов занята. Оттуда нам кричат, шутят, смеются.
Ребята! Это такие же, как мы, тоже из лагеря. Значит, мы не одни. На душе еще светлее стало.
Загрузились, тронулись. Интересно, куда везут? Кто-то ориентировался. На Москву поехали. Значит, Москву защищать будем. Стали уже засыпать. Голос: «Ребята, на «горьковку» повернули, на восток везут, в Сибирь! »
— Обманули?! Зачем? Мы же добровольцы!
По вагону проходят сопровождающие офицеры. Уже другие, не военкоматские.
— Куда везете? Немцы — в другой стороне.
— Прежде чем с немцами воевать, надо научиться. Успеете, увидите немцев. Спите спокойно.

И пока ехали мы, прицепляли новые вагоны, загружались. Мы уже всё поняли: собирают из лагерей добровольцев.
Ночью слышали, пересчитывают нас.
Здесь все. Говорят, двое сбежали. Ну, всё, думаю, сейчас шмон начнется, как в лагере при побеге. Пусть побегают. Земля круглая. Прибегут туда, откуда убежали.

Прибыли мы в Гороховецкие Лагеря. Сколько вагонов в эшелоне было? Не скажу. Эшелон большой, конца не было видно. И все — «зэки». То есть уже не «зэки». Судимость снята, документы уничтожены. А в карманах гимнастерок у нас красноармейские книжки и комсомольские билеты. Затем курс молодого бойца. Присяга! И у каждого — своя фронтовая судьба.
Ты, сынок, начитался, наслушался всякой ерунды о штрафниках, заградотрядах и т. п. Чтобы ты понял, сынок, что тогда всё было не так, как пишут в «Огоньке», расскажу, что произошло со мной во время курса молодого бойца.
Мы отрабатывали на соломенных чучелах приемы «бей штыком! » и «бей прикладом! » деревянными винтовками. Это очень надоело. Я что-то выполнил плохо, нехотя. Офицер сделал мне замечание. Я его и послал… Ты должен понять, что я был молодым, и лагерные замашки еще не выветрились. Он меня ударил по щеке. Я его в ответ ударил его по плечу деревянной винтовкой. Деревяшка сломалась. Я бросил на землю обломки и ушел.
Сел в землянке, зажал голову руками. Жду, когда за мной придут. О штрафной, разумеется, и не думал. Присягу я еще не принимал, поэтому военному трибуналу не подлежал.
Возбудят новое дело, получу новый срок. Сидел до вечера — никто не пришел. Пришли ребята с занятий. Говорят: «Не бойся, Ваня, тебе ничего не будет! Мы слышали, как полковник кричал этому офицеру: «Как ты посмел его ударить! Они же из заключения. С ними нужно бережно. Тебе же с ним в бой идти. Он же тебя в первом бою убьёт
Утром вышел на занятия, командовал уже другой офицер. Этого больше не встречал…
Я думаю, мало в живых осталось ребят из нашего эшелона. Я выжил совершенно случайно. Мы шли добровольно. И присягу свою все мы выполнили.
Специально для «Завтра» Юрий Логинов.  04 мая 2011 года №18 (911)
***
В заключение. Бывшие заключённые, как мы видим, пошли служить в обычные части - не в штрафные. В обратном нас пытаются убедить авторы поделок типа "Штрафбат". О кадровом составе штрафных подразделений, их боевых задачах, сроках пребывания, вооружении, рационе и прочих составляющих читайте в материалах:
- «Штрафбаты Красной Армии в годы Великой Отечественной»
- «Заградотряды Красной Армии в годы Великой Отечественной»
о штрафных подразделениях — офицеры штрафбатов:
- «У Штрафбатов оружие было порой лучше, чем в гвардейский частях»
- «Зам.командира 163-й штрафной роты 51-й Армии о штрафных частях»
=Arctus=


Tags: Война, СССР
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments
Всё правильно написано. Дело в том, что у меня у самого дед сидел там же - до войны пошли деревнями стенка на стенку, он расшиб одному башку гирькой от ходиков, Ну и сел. Туда же, в Дмитровлаг. И, знаете, рассказывал мне точно такую же историю, один в один. Что строили плотину, и что однажды в 1942-м всех обратно пригнали в лагерь, на плац, а там военные... Остальное всё так же, как у автора. Поменяли документы, загнали в баню, выдали форму второго срока. Единственно, что дед дополнял - когда привезли всех в Гороховецкие лагеря, то там с питанием было уже очень плохо. Вчерашние зэки, привыкшие к регулярному пайку, чуть не траву щипали. Оказалось, были разбомблены железнодорожные пути, поэтому и продукты не подвозились. Там после короткого военного обучения народ разбирали уже партиями и отправляли на разные фронты.
Кстати, действительно у деда не осталось ни одного документа, что он сидел. В военном билете, который у меня сохранился, тоже нет никаких записей на этот счет.
А войну дед закончил уже сержантом на Дальнем Востоке - после победы над Германией часть перебросили воевать против Квантунской армии. Обратно возвращался с двумя чемоданами трофеев, но поезд через всю страну тащился очень долго, было скучно, и демобилизованные развлекались игрой в карты. Короче, в родную деревню дед прибыл уже без вещмешка и чемодана )
Спасибо автору за интересный рассказ.

PS. Дед по матери - это Кукушкин Александр Николаевич, 1924 г.р. (ум. 1998), уроженец деревни Кузьминское Никологорского сельсовета в тогдашнем Пречистенском, а ныне Первомайском районе.